WWW.DISS.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
(Авторефераты, диссертации, методички, учебные программы, монографии)

 

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |

«Г.В. Кукуева Рассказы В.М. Шукшина: лингвотипологическое исследование Барнаул 2008 1 ББК 83.3Р7-1 Печатается по решению УДК 82:801.6 Ученого совета БГПУ К 899 Научный редактор: доктор филологических наук, профессор ...»

-- [ Страница 4 ] --

Например, Н.А. Кожевникова [1994], М.К. Милых [1962] утверждают, что прямая речь вводится в текст в форме диалога. Н.А. Кожевникова [1994] считает, что «диалог передается посредством прямой речи», Г.М. Чумаков [1975] данные формы речи интерпретирует как синонимичные. Думается, что правомерность высказанных точек зрения может быть доказана посредством раскрытия понятий «диалог», «прямая речь», «диалогическая речь». Традиционно диалог – это «коммуникативная форма, строящаяся из чередующихся реплик двух или более собеседников, по своей внутренней организации он составляет семантико-синтаксическое единство» [Хисамова: 2002, с. 14]. Компонентами диалога считаются реплика и диалогическое единство [Святогор: 1960; Шведова: 1960]. Под репликой понимается отрезок речи, определяемый сменой говорящих субъектов и выражающий такой состав информации, который в условиях указанного способа общения имеет коммуникативное значение. Диалогическое единство, вслед за Н.Ю. Шведовой, характеризуется как коммуникативная единица диалога, состоящая из сочетания реплик, обусловленных структурно и семантически. Минимальным диалогическим единством является соединение двух реплик, из которых первая стимулирует речевое действие, а вторая оказывается репликой-реакцией. Сочетание единств подобного рода организует диалогические фрагменты текста – «определенным образом структурированные сочетания персонажного и авторского речевых планов, в совокупности представляющих диалогическое общение персонажей художественного произведения» [Изотова: 2006, с. 22-23]. При этом именно прямая речь является основной формой чужой речи, реализующей наиболее близкие структуры к естественному речеповедению человека, она позволяет «звучать» голосу персонажа достоверно и убедительно и представляет их диалогическое общение с наименьшей степенью условности.

Понятие «диалогическая речь» рассматривается нами, в первую очередь, в ее традиционном понимании «как диалог». Однако используемые в работе положения теории диалогичности Бахтина расширяют содержание данного понятия, позволяя характеризовать «диалогическую речь» как 1) продукт процесса диалогизации авторского повествования на основе ввода элементов чужой речи, с дальнейшим смешением или отождествлением оценочной и стилистической стороны разнородных высказываний; 2) особые диалогические отношения, возникающие в процессе художественной коммуникации между автором и читателем. В этом смысле диалогическая речь обозначает вовлеченность/невовлеченность сознания, поведения, высказываний человека в процессы межличностного общения.

На основании приведенных позиций под прямой речью мы будем понимать репрезентируемую чужую речь с сохранением ее стилистической, семантической и интонационной самостоятельности. Сферой бытования данного типа речи в первую очередь признается диалог и монолог (как правило, внутренний) персонажа [Артюшков: 2003; Изотова: 2006; Кожевникова: 1994; Сакварелидзе: 1975].

По наблюдениям исследователей [Милых: 1962; Чумаков: 1975], организующим центром конструкций с прямой речью выступает входящий в состав ремарки глагол, непосредственно вводящий данный шаблон, в первую очередь – глагол со значением говорения. Между ядром и вводящим компонентом в конструкции устанавливаются взаимообусловленные отношения88.

Прямая речь в текстах рассказов с экзегетическим повествователем служит средством индивидуализации персонажного слоя, а также характеризуется рядом структурно-семантических особенностей, проистекающих из установки конструирования89 спонтанного устного диалога в художественной речи. Не вызывает сомнений тот факт, что именно в конструкции с прямой речью реализуются такие признаки рассматриваемого типа текстов, как краткость и лаконичность, с одной стороны, и семантическая многослойность, с другой. Обратимся к анализу наиболее показательных в этом отношении текстовых фрагментов.

Содержательная сторона прямой речи, по наблюдениям Г.Г. Хисамовой, формирует два вида диалогов: информативный и фатический, активно представленные в основном типе текстов.

«Прямая речь зависит от ремарки, подчиняется ей, она семантически завершает смысл глагола говорения и координируется с ним: ремарка предопределяет синтаксическую структуру, модальную и стилистическую окраску прямой речи» [Милых: 1961, с. 140].

Но при всем этом, может демонстрироваться и другой процесс: «ремарка зависит от прямой речи, и это находит свое выражение в прямых показателях грамматического подчинения: в ремарке сохраняется определенный порядок слов, обусловливаемый местом, которое она занимает по отношению к прямой речи» [Милых: 1961, с. 140].

Конструирование есть неотъемлемый механизм процесса эвокации. Конструирование предполагает несколько этапов: а) выбор объекта действительности; б) представление (а не отражение!) его в тексте через авторское отношение (см.: [Чувакин: 1995; 2006]).

– Ох ты! – тихонько вскрикнул Петька и глотнул слюну. – Может, попробуем?

– А? Нет, порвем невод, и все. Я тебе точно говорю. Я эти места знаю. Здесь одна девка утонула. Раньше еще, когда я молодой был.

Петька посмотрел на старика.

– Как утонула?

– Как… Нырнула и запуталась волосами в коряге. У нее косы сильно большие были. Помолчали.

– Деда, а почему так бывает: когда человек утонет, он лежит на дне, а когда пройдет время, он выплывает наверх. Почему это?

– Его раздувает, – пояснил дед («Демагоги»).



Представленный фрагмент имеет все признаки диалогасообщения. Прямая речь героев отличается функциональной нагрузкой, направленной на получение новой, нужной информации. Речь мальчика является репликой-стимулом, что фиксируется ее целевой установкой (преобладают вопросительные предложения, требующие ответа со стороны второго участника диалога: «Может, попробуем?

Как утонула? Деда, а почему так бывает ?»). Речь деда, соответственно, квалифицируется как реплика-реакция. Ролевая позиция героев рассказа – внук-дед, предопределяет назидательность речи последнего. Именно поэтому речь второго персонажа строится по типу «рубленой» фразы, с расчленением ее на отдельные порции: «Нет, порвем невод, и все. Я тебе точно говорю. Я эти места знаю».

Ситуации фатического общения в текстах малой прозы В.М. Шукшина направлены на удовлетворение потребности в общении, зачастую они имеют целью отразить межкультурный контакт между собеседниками:

– Но он же не пьет! – сказала Клара свекрови. – Чего вам еще? Он занят делом.

– Дак а ты возьми да пожалей его: возьми да сама постирай, он неделю-то наломался, ему отдохнуть надо.

– А я что, не работаю?

– Да твоя-то работа… твою-то работу рази можно сравнить с мужниной, матушка! Покрути-ка его день-деньской (Серега работал трактористом) – руки-то какие надо! Он же не двужильный.

– Я сама знаю, как мне жить с мужем, – сказала на это Клара. – Вам надо, чтобы он пил? («Беспалый»).

Оппозиция социальных ролей – свекровь-невестка – реализуется в диалоге путем лексического и синтаксического противопоставления реплик героинь рассказа. Прямая речь Клары выдержана в книжном стиле, о чем свидетельствуют лексема: «муж», клишированные фразы:

«занят делом», «сама знаю, как жить с мужем», вопросительные конструкции, раскрывающие безапелляционный характер героини, ее формальное отношение к матери мужа: «Чего вам еще? Вам надо, чтобы он пил?». Речевая партия свекрови характеризуется высокой степенью эмоционально-оценочной тональности: внутреннее состояние героини передается за счет использования повторов («ты возьми да пожалей его: возьми да сама постирай»), передразниваний, самоперебивов («твоя-то работа… твою-то работу рази можно сравнить»). В прямой речи данной героини преобладают сигналы разговорности, представленные просторечной лексикой: «наломается», «мужнина», «день-деньской», «двужильный», «рази».

Самораскрытие персонажей посредством их речи – один из ключевых приемов поэтики Шукшина. Как отмечает Г.Г. Хисамова, «писатель предпочитает косвенное изображение действующих лиц, развиваемое в первую очередь в системе передачи речи персонажей» [2002, с. 56]. Однако характер героев высвечивается на основании не только стилистики их речи, но и речевого поведения в коммуникативном акте.

Достаточно показателен в этом смысле диалогический фрагмент из рассказа «Миль пардон, мадам!»:

Домой Бронька приходит мрачноватый, готовый выслушивать оскорбления и сам оскорблять. Жена его, некрасивая толстогубая баба, сразу набрасывается:

– Чего как пес побитый плетешься? Опять!..

– Пошла ты!.. – вяло огрызается Бронька. – Дай пожрать.

– Тебе не пожрать надо, не пожрать, а всю голову проломить безменом! – орет жена. – Ведь от людей уж прохода нет!..

– Значит, сиди дома, не шляйся.

– Нет, я пойду счас!.. Я счас пойду в сельсовет, пусть они тебя, дурака, опять вызовут! Ведь тебя, дурака беспалого, засудют когданибудь! За искажение истории… – Не имеют права: это не печатная работа. Понятно? Дай пожрать.

– Смеются, в глаза смеются, а ему… все божья роса. Харя ты неумытая, скот лесной!.. Совесть-то у тебя есть? Или ее всю уж отшибли? Тьфу! – в твои глазыньки бесстыжие! Пупок!

Прямая речь демонстрирует уровень культуры персонажей и характер их взаимоотношений. Активность роли жены подтверждается количественным перевесом ее «слова» с обилием эмоциональнооценочных и оскорбительных номинаций, обращенных к мужу: «пес побитый», «дурак беспалый», «харя», «скот лесной», «пупок». Повтор фраз в речи героини создает иллюзию живого говорения, спонтанности, естественной динамичности и напряженности высказывания. Речь Броньки, оформленная краткими фразами оценочнопренебрежительного характера: «пошла ты», «дай пожрать», бессоюзным сложным предложением: «Не имеют права: это не печатная работа», раскрывают равнодушное и безразличное отношение героя к выпадам жены.

Весьма показательной в текстах рассказов с экзегетическим повествователем является прямая речь, входящая в монологические фрагменты персонажных партий. Наглядным подтверждением этому служат такие рассказы, как «Беседы при ясной луне», «Миль пардон, мадам!», «Мой зять украл машину дров!» и др. Большую часть текстового пространства занимает монолог главного героя. Реализуя шукшинский принцип рассказывания, монологическая речь (внутренняя или внешняя) берет на себя функцию дополнительного нарративного звена, «происходит ломка повествования, изменение роли разных конструктивных элементов и, соответственно, изменение их качества и способа подачи» [Кожевникова: 1971, с. 152]. Рассмотрим фрагмент из рассказа «Беседы при ясной луне»:

– Ты вот слушай! – оживился Баев при воспоминании о давнем своем изобретательном поступке.

«Все, мол, вытаскали-то? Или нет?» Он вызвал девку. «Принеси, – говорит, – сводки». Посмотрели: почти все, ерунда осталась. «Ну вот, – говорит, – почти все»! – «Теперь так, - это я-то ему, – давайте рассуждать: госпоставки недостает столько-то, не помню счас сколько. Так? Колхозники свое почти все вытаскали… Где молоко брать». Он мне: «Ты, – говорит, мне мозги не… того, говори дело».

Матершинник был несусветный. Я беру счеты в руки: давайте, мол, считать. Допустим, ты должна сдать на молоканку пятьсот литров.

– Баев откинул воображаемых пять кругляшек на воображаемых счетах, посмотрел терпеливо и снисходительно на Марью. – Так?

Повествовательная линия во фрагменте выдержана с учетом субъектно-речевой сферы персонажа Баева, который примеряет на себя лик рассказчика: излагает Марье историю своего изобретательного поступка. Речь героя, представляя синтез разговорной и профессиональной лексики («вытаскали», «несусветный», «молоканка»/«госпоставки», «счеты», «пятьсот литров»), выполняет характерологическую функцию, состоящую в словесном самораскрытии персонажа. Портрет Баева в сочетании с его поведением, описанным авторской ремаркой формируют целостный образ расчетливого человека, разбирающегося в финансовых вопросах. Диалогизированность монолога организуется за счет ввода речи второстепенного персонажа. Воспроизведенный в персонажном слое диалог в первом приближении представляет собой ретроспективный фрагмент, репрезентирующий поведение лиц, не участвующих в основном повествовании и их оценку со стороны говорящего субъекта (Баев характеризует начальника:

«матершинник несусветный»). Однако в плане языкового оформления данный фрагмент является примером включенной прямой речи [Милых: 1962]. В составе данной конструкции выделяется часть, содержащая в качестве ремарки глагол говорения, репрезентирующий новый слой персонажной речи: «Ну вот, – говорит, – почти все»; «Ты, – говорит, мне мозги не… того, говори дело». Введение прямой речи второго уровня не только организует полифонию голосов в диалогизированном монологе Баева, но и делает содержание рассказа более емким:

реплики персонажей по поводу госпоставок служат сигналом эксплицирования ситуации, оставшейся за рамками повествования. Расширение сюжетной перспективы рассказа осуществляется путем смены временного плана. Рассказ о поступке в речи говорящего субъекта вводится формой прошедшего времени: «вызвал», «посмотрели». Диалог между Баевым и начальником реализуется ремаркой с глаголом настоящего времени «говорит». Иллюзия общения «здесь» и «сейчас»

создается посредством лексем повелительного наклонения «давайте рассуждать», «давайте считать», «говори дело». Особую смысловую нагрузку в речи героя несет модальная частица «мол», не только фиксирующая отношение рассказчика к чужому высказыванию, но и определяющая модальность высказывания с точки зрения передающего ее лица. Обращение к Марье в форме данной конструкции («Я беру счеты в руки: давайте, мол, считать. Допустим, ты должна сдать на молоканку пятьсот литров») свидетельствует о характерной для разговорной речи свободе перехода от одного повествовательного звена к другому, о вовлечении героини в ситуацию вновь проигрываемого диалога.

Процесс диалогизации сопровождает и внутреннюю речь персонажа. Так, в рассказе «Мой зять украл машину дров!» внутренний монолог Вени Зяблицкого строится как обращение героя к самому себе:

«Рано ушел (Веня) в горницу, лег на лавку и все думал, думал. Какая все-таки жизнь! – в один миг все сразу рухнуло. Да пропади бы он пропадом, этот кожан! И что вдруг так уж захотелось купить кожан?

Жил без него, ничего, жил бы и дальше. Сманить надо было Соньку от тещи, жить бы отдельно… Правда, она тоже – дура, не пошла бы против матери. Но как бы, о чем бы ни думал Веня в эту ночь, как ни саднила душа, все вспоминался представительный мужчина – смотрел на Веню сверху, со сцены, не зло, не кричал. У него поблескивала металлическая штучка на галстуке. Брови у него черные, густые, чуть срослись на переносице. Волосы гладко причесаны назад, отсвечивают. А несколько волосиков слиплись и колечком повисли над лбом и покачивались, вздрагивали, когда мужчина говорил, лицо хоть широкое, круглое, но крепкое, а когда он улыбался, на щеках намечались ямочки». При всей известной условности изображения внутреннего говорения [Виноградов: 1939; Гальперин: 1981; Гельгардт: 1971], внутренняя речь в данном фрагменте выступает в своей основной функции:

«служит для имитации процесса размышлений и переживаний героя, отражая его содержание и ход вербальными средствами» [Артюшков:

2003, с. 54]. Внутренний монолог сохраняет все признаки речевого самоопределения персонажа, лежащие в плоскости устной разговорной речи. Эмоциональность мыслей Вени демонстрируется лексической и интонационной стороной высказывания: активно используются лексемы разговорного характера: «кожан», «сманить», бранное слово: «дура», фразеологические сочетания: «в один миг рухнуло», «пропади пропадом»; риторические восклицания передают накал душевного состояния героя: «Какая все-таки жизнь!», «Да пропади бы он пропадом, этот кожан!». Однако внутренняя речь формирует и описательный фрагмент текста, репрезентирующий портретную характеристику второстепенного персонажа, пропущенную через восприятие героя: «поблескивала металлическая штучка на галстуке», «брови черные, густые, чуть срослись на переносице», «волосы гладко причесаны назад, отсвечивают», «несколько волосиков слиплись и колечком повисли над лбом и покачивались, вздрагивали»).

Прямая речь как ведущее композиционно-речевое средство репрезентации персонажного слоя характеризуется следующим спектром функций: 1) характерологической (речевая самохарактеристика персонажа в диалоге и монологе); 2) эстетико-коммуникативной (активно представлена в диалогических фрагментах); 3) сюжетообразующей (имеет место во внутреннем или внешнем монологе персонажа в случае диалогизации, ввода повествовательных или описательных фрагментов).

В модели ХРС рассказов с экзегетическим повествователем прямая речь эксплицирует основные характеристики персонажного речевого слоя: возможное смещение «центра тяжести» в сферу героя. Отношение В.М. Шукшина к событию «как поводу завести разговор»

находит реальное воплощение именно в РППерс. Прямая речь, получив статус нарративного звена, сдвигает повествование в плоскость не только сознания героя, но и его речи, что в итоге создает конкретный и одновременно субъективный образ события или поведения остальных персонажей.

Итак, категория говорящего субъекта как проявление «образа автора» и параметр типологизации текстов малой прозы позволили нам охарактеризовать рассказы с третьеличной формой повествования в качестве основного лингвопоэтического типа текстов, ядро которого составляют собственно рассказы, поскольку именно они сохраняют устойчивые и долговременные текстовые традиции произведений с жанровой «этикеткой» рассказ, реализуют традиционную для нарратива коммуникативную ситуацию, направленную на конструирование «своей» действительности автором (текст) и через процесс восприятия читателем (текст-интерпретация).

Организующим центром рассмотренного лингвопоэтического типа текста является неназванный и социально неопределенный повествователь-наблюдатель, речевая партия которого, с одной стороны, обнаруживает близость к «образу автора», с другой – интегрирует «чужие» субъектно-речевые сферы.

Предметом изображения в рассказах основного типа, безусловно, остается событие, однако характер его репрезентации, как правило, зависит от двух субъектно-речевых планов, сосуществующих на равных: автора и главного героя, что разрушает привычную для классического рассказа стилистическую одноплановость и формирует отличающуюся от традиционного нарратива динамическую модель ХРС.

Характеризуясь как сложное образование90, ХРС обладает степенями свободы, детерминирующими ее динамичность и производящую способность. Данная модель имеет в качестве составляющих два нарративных звена: РППов и РППерс, предопределяющих ее специфику. К типологически значимым чертам модели ХРС рассказов с экзегетическим повествователем относятся следующие.

• Репрезентация речевых партий повествователя и персонажей как структурных образований. Речевой план повествователя имеет составляющие: собственно речевой слой (авторский монолог и ремарка), несобственно речевой слой (вкрапление чужого «слова» в форме конструкций с чужой речью), аппликативный (НСАП). Персонажный речевой план реализуется собственно речевым слоем (прямой речью, диалогом, монологом), несобственно речевым слоем (косвенная речь, НСПР).

• Динамичность организации составляющих ХРС. На уровне РППов данный признак просматривается через соотношение словесных «Сложные системы имеют много степеней свободы. Однако все утроено так, что в процессе эволюции выделяется несколько главных, к которым подстраиваются все остальные. Эти главные степени свободы называются параметрами порядка, когда этих параметров немного, описать сложную систему просто» [Пономаренко: 2005, с. 183].

рядов. Динамика РППерс детерминирована разрушением традиционной одноплановости собственно речевого слоя за счет установки на характерологичность. Включение элементов описания и повествования в персонажный монолог служит знаком формирования второго нарративного звена, равного по объему и функциональной значимости авторскому.

• Характеристика НСАП и НСПР как самостоятельного типа повествования, возникающего под влиянием стилистических и речевых примет сказа.

• Функционирование партий повествователя и персонажей в ХРС на основе принципа диалогичности как выражения в тексте различных ценностно-смысловых позиций. Преобразование авторского (монологичного по природе) «слова» осуществляется за счет взаимопроникновения и диалогического соотношения нескольких субъектно-речевых сфер, что обеспечивается приемами диалогизации и цитации91 и приводит к полистилизму речевой структуры.

Работа принципа на персонажном речевом уровне просматривается в разрушении собственно речевого слоя посредством ввода реального или гипотетического диалога, а также «голоса» второстепенных персонажей.

• Репрезентация ХРС как «децентрированной», неравновесной системы. Данное качество закономерно вытекает из вышеуказанных признаков речевой организации текстов рассказов с экзегетическим повествователем: динамичности, диалогичности, наличия дополнительного нарративного плана. Отсутствие базового повествовательного слоя ведет к постоянному приращению семантики и повышенной коммуникативности. Целостность ХРС как открытой системы определяется характером диалогического взаимодействия ее составляющих.

Тексты рассказов с диегетическим повествователем реализуют генетически производную модель ХРС. Ее признаки детерминируется, во-первых, усложненной коммуникативной рамкой, во-вторых, спецификой образа рассказчика, функция которого не только изображать, но и быть изображенным. Данная модель «наследует» набор доминантных черт производящей модели: динамичность, открытость, риторичность, Отталкиваясь от результатов описания приемов на материале прозы и публицистики Шукшина [Деминова, Кукуева, Чувакин: 2000], мы установили, что, прием диалогизации состоит во введении в авторский речевой слой преобразованного чужого «слова» посредством конструкций с чужой речью. Цитация представляет собой введение в речь повествователя отдельных элементов голосов персонажей, организующих тип НСАП, в котором чужое «слово» оторвано от ситуации речи.

диалогический принцип организации речевых слоев. Ядро типа также представлено текстами собственно рассказов.

Динамическая природа ХРС позволяет говорить о способности производящей и производной модели к модифицированию на основе корпуса поэтических приемов. Данные приемы позволяют раскрыть характер деривационных отношений между текстами, выявить их лингвопоэтическую значимость, заключающуюся в «готовности» составляющих моделей ХРС репрезентовать разные варианты конструирования художественной действительности.

2.4. Модифицирование моделей художественно-речевой структуры текстов рассказов В.М. Шукшина Отталкиваясь от выдвинутой нами ранее идеи [Деминова, Кукуева, Чувакин: 2000] о повышенной риторичности прозаических и публицистических текстов Шукшина, о выдвижении диалогичности как конститутивного признака поэтики писателя, считаем, что вся система словесно-художественного устройства производящей и производной моделей ХРС определяется работой целого корпуса поэтических приемов, подтверждающих их динамическую природу. Представленный в предыдущем разделе анализ текстового материала наглядно демонстрирует участие приемов диалогизации и цитации в формировании таких признаков ХРС, как динамическое взаимодействие речевых линий автора и персонажей, ведущее к полистилизму, отсутствию базового нарративного слоя.

Поэтические приемы в их лингвистических характеристиках влияют на процесс эвоцирования и «конструирования» возможного (художественного) мира через соотношение с миром действительным92. Понятие «возможного» мира интерпретируется нами вслед за Я. Хинтикки как «обычно возможные состояния дел или направления развития событий, совместимые с рассматриваемой установкой некоего определенного лица» (Цит по: [Баранов: 1993, с. 94]). Естественно, таковым лицом может быть как автор – творец произведения, так и читатель – интерпретатор. Конструирование текстовой действительности квалифицируется как ее «представление в отношении» (авторском, читательском). В механизме конструирования действительности поСсылаемся на точку зрения Н.В. Петровой, отмечающей, что «композиционностилистическая и лингвистическая природа текста направлена на осуществление замысла писателя, которым и определяется единство текста как единицы текстового пространства, а также степень участия включений из других текстов» [2006, с. 121].

этические приемы приобретают статус знаков авторской стратегии, ориентированной на читательскую аудиторию.

В целом «модифицирование» понимается нами как процесс, направленный на видоизменение исследуемого объекта, появление у него новых свойств под влиянием определенных условий, отражающих коммуникативную установку автора. «Модификация» представляет собой результат данного процесса. На фоне применения функционально-имманентного анализа (В.В. Виноградов) модификация предполагает частичное преобразование структуры при сохранении устойчивости функционального ядра. Полученные модификации «наследуют» ядерные лингвотипологические признаки производящей и генетически производной модели ХРС. Модифицирование осуществляется на основе «текста в тексте» (подвергаются изменению обе модели) и субъектного расслоения речевой сферы рассказчика (производная модель) как «воздействующих параметров» на неустойчивое равновесие системы [Пономаренко: 2005]. Рассмотрим сущностные качества приемов.

«Текст в тексте», будучи по своей природе проявлением интертекстуальности (см.: [Арнольд: 1999; Барт: 1989; Кристева: 2004;

Кузьмина: 1999; 2000; Лотман: 1992; 1999; Фатеева: 1997 и др.]) как «формообразующего и смыслообразующего взаимодействия различного вида текстов» [Петрова: 2006, с. 112], способствует эвоцированию в авторской речи чужого текста как цитаты. Некий текст (первичный) включается в другой более сложный текст, получает в нем свою «новую» реализацию, то есть выступает как вторичный. Воспроизведение первичного текста – это, главным образом, репрезентация функционально-стилистического кода, стоящего за ним образа мышления или традиции.

Присутствие цитатного вкрапления в тексте нарушает линеарное развитие повествования, влияет на композиционное построение93:

«фрагмент не может получить достаточно весомой мотивировки из логики повествования, он превращается в аномалию, которая для своей мотивировки вынуждает читателя искать иной логики, иного объяснения, чем то, что можно извлечь из самого текста. И поиск этой логики направляется вне текста, в интертекстуальное пространство» [Ямпольский: 1993, с. 60], в область творческого конструирования действительности.

Интертекстуальное включение целостного цитатного образования создает двухслойность повествования, формирует «внутреннюю Под композицией мы вслед за Б.П. Успенским [1970], Т.Г. Хазагеровым, Л.С. Шириной [1981] понимаем мотивированное расположение компонентов единого целого.

неоднородность» текста [Лотман: 1992, с. 151]. Говоря словами Ю.М. Лотмана, текст становится своеобразным устройством, системой разнородных семиотических пространств, в континууме которых циркулирует исходное сообщение. «Чужое» слово, вводимое на основе приема «текст в тексте», сохраняет набор онтологических признаков:

двуплановость (диалогичность), дискретность (нарушение линейности развертывания текста), риторичность (направленность в сферу читательского восприятия с целью реконструкции).

Прием субъектного расслоения речевой сферы рассказчика служит основанием для конструирования модификаций производной модели ХРС текстов рассказов с диегетическим повествователем. В организации данного приема лежат разнообразные (как правило, детские) воспоминания говорящего субъекта. Субъектное расслоение базируется на передаче в различных композиционно-речевых формах особенностей «сегодняшнего» восприятия рассказчика и того, каким оно было в момент изображаемых в рассказе событий. Таким образом, говорящий субъект выступает в двух ипостасях: как субъект и объект речи (при ретроспективном повествовании). Специфика лика рассказчика приводит к модифицированию производной модели ХРС, обусловливает сложность выявления категории «образ автора».

2.4.1. Модификации художественно-речевой структуры текстов рассказов Шукшина с экзегетическим Модифицирование ХРС предопределяется работой приема «текст в тексте». Наглядным примером видоизменения речевой композиции служит ядро основного типа текстов – собственно рассказы «Письмо», «Раскас». В ХРС вводится дополнительный «чужой» язык (текст), имеющий своего автора и несущий определенный объем информации. Взаимодействие чужого «слова» с авторским организуется посредством механизма эвокации. Цитируемый текст сопровождается обязательной маркированностью.

Элементы интертекста в силу своей риторической направленности требуют активного читателя, ослабляют границы между адресатом произведения и его автором. Определяя примерные контуры фонда их общих знаний, элементы разрушают замкнутость внутреннего мира отдельного текста и осложняют структуру повествования, формируя модификации ХРС.

На основании выводов, полученных в процессе описания ХРС «Раскаса» [Кукуева: 2001б], мы можем говорить о реализации в тексте двух равноправных кодов: автора-повествователя и главного персонажа, выступающего в роли творца собственного текста. С учетом задач, выдвинутых в данной части настоящего исследования, обратим внимание на композиционную организацию воспроизведенного текста (письма Ивана Петина).

Диалогизированность монолога персонажа посредством включения чужого «слова», выстраивание предполагаемого диалога дают возможность, с одной стороны, сохранить модель непринужденного речевого общения; с другой – предполагают обязательное соучастие читателя. «Ей все говорили, что она похожая на какую-то артистку. Я забыл на какую. Но она дурочка не понимает: ну и что? Мало ли на кого я похожий, я и давай теперь скакать как блоха на зеркале». Передавая беседу жены с окружающими шаблоном косвенной речи, автор облекает «чужую речь» в собственную речевую оболочку. Подобное переструктурирование диалога разрушает его рамочность и подготавливает переход в сторону собственной репликации, репрезентируемой прямой речью. Реплика-стимул: «Мало ли на кого я похожий, я и давай теперь скакать как блоха на зеркале» отражает целевую устремленность пишущего «раскас»: разъяснить свою позицию и, возможно, получить ответную реакцию как со стороны героини, так и читателей, отсюда и мотивация создания текста: «Очень мне счас обидно, поэтому я пишу свой раскас».

Второй композиционной особенностью диалогизированного монолога героя является включение параллельно основной теме (теме ухода жены) второго диалога, косвенно связанного с исходной ситуацией: «Эх вы!.. Вы думаете еслив я шофер, дак я ничего не понимаю?

Да я вас наскрозь вижу! Мы гусударству пользу приносим вот этими самыми руками, которыми я счас пишу, а при стрече могу этими же самыми руками так засветить промеж глаз. Еслив уж на то пошло у меня у самого три ордена и четыре медали. И я давно бы уж был ударником коммунистического труда, но у меня есть одна слабость: как выпью так начинаю материть всех». Реплика Ивана значима в содержательном отношении, поскольку ее информативная сторона обнажает контраст между портретом героя, эксплицируемым в тексте автора-повествователя, и его самохарактеристикой. Данный фрагмент также демонстрирует сложность субъектно-речевой организации за счет ввода элемента «потенциального» диалога. Первым компонентом подобного диалога служит произнесенная реплика-стимул, содержащая прямую речь Ивана и его авторскую ремарку: «Эх вы!.. Вы думаете». Второй компонент – реплика-реакция представлена автором «созданного» текста как возможная речь некоего собеседника. Весьма специфичной в репликации представляется синтаксическая конструкция, реализующая чужое «слово». Традиционно в «потенциальном»

диалоге реплика-реакция «имеет форму непроизнесенной прямой речи персонажа или же предстает как описание в авторской речи желания персонажа отреагировать на речь собеседника» [Изотова: 2006, с. 46В тексте «рассказа» героя потенциальная ответная реакция в плане речевой организации представляет собой взаимный обмен интонациями между авторским контекстом и чужой речью. Здесь, говоря словами В.Н. Волошинова, «авторская речь ведет наступление на чужое высказывание, пронизывая его своими интонациями» [1995, с. 351]. В результате прямая речь подготавливает косвенную, свидетельством тому служит ремарка «вы думаете», в самом речевом шаблоне сохраняется свойственная ему грамматическая форма первого лица: «Вы думаете еслив я шофер, дак я ничего не понимаю?». Однако отнести подобную конструкцию к «подготовленной» прямой речи [Волошинов: 1995] не представляется возможным, так как характерные для нее взаимные переходы косвенной и прямой речи организуются в рамках чужого высказывания. В ХРС анализируемого текста явление перехода осуществляется по линии скрещивания субъектно-речевых сфер автора и персонажей.

Третья конструктивная черта организованного подобным образом монолога Ивана Петина просматривается в использовании элементов «имплицитного» диалога, внешне оформленного как «одноголосье», позволяющее описать двустороннее общение в виде реплик одного персонажа. В тексте рассказа героя данный тип диалогового повествования представлен репликой-стимулом с особой прагматической установкой. Многочисленные обращения к аудитории («вы», «увиряю вас», «смотрите»), под которыми пишущий подразумевает несколько субъектов: жену, офицера, окружающих (сельских жителей), широкую публику, читающую готовый «раскас», и, наконец, читателя. Категория читателя-интерпретатора в рассказе Петина – функционально значимое звено: читатель перевоплощается в гипотетического собеседника и «конструирует» в своем сознании предполагаемые ответные реплики по некоторым элементам реплик-стимулов автора (Ивана). Рассмотрим фрагмент текста: «Теперь смотрите што получается: вот она вильнула хвостом, уехала куда глаза глядят. Так? Тут семья нарушена. А у ей есть полная уверенность, што они там наладят новую? Нету.

Не дура она после этого? А гусударство деньги на ее тратила – учила.

Ну, и где ж та учеба? Ее же плохому-то не учили. Откуда же у ей это пустозвонство в голове? Я сам удивляюсь. Я все для ей делал. У меня сердце к ей приросло». Сопричастность читателя диалогу героя видится не только в уже указанных ранее обращениях, но и в оформлении пространственно-временного континуума. Читатель гипотетически переносится в ту же систему координат, в которой находится персонаж, о чем свидетельствует дейксис: «теперь», «тут». Местоположение жены и ее нового супруга представлено иным временемпространством: «уехала куда глаза глядят», «там». Подобное соположение континуумов вводит читателя в процесс творения персонажного текста и формирует в ХРС дополнительную субъектно-речевую сферу «собеседника». Немаловажную роль в восстановлении диалога играет содержательная сторона авторского речевого слоя. Возможные ответные реплики аудитории предопределяются логикой вопросной репликации, например: «Откуда же у ей это пустозвонство в голове?». Ответ на вопрос героя кроется в его рассуждениях: поведение жены является закономерным результатом его слепой любви, которую она, видимо, принимала «как должное» и не смогла оценить по достоинству.

Признаки эвоцируемого «рассказа», обнаружившиеся при анализе авторского речевого слоя: переструктурирование, включение параллельного второго диалога, присутствие признаков «ирреального» и «потенциального» диалогов – это своеобразные способы создания смысловой емкости «вторичного» цитатного текста. Диалог, осуществляемый в рамках монологической речи Ивана с персонажами и, шире, аудиторией, эксплицирует несколько повествовательных линий, оставшихся «за кадром». От читателя требуется определенная доля усилий по «распаковыванию» такой информации, что приводит к повышению «энергетического потенциала» (термин Н.А. Кузьминой) воспроизведенного текста, открывает достаточно широкие горизонты для «конструирования» событий со стороны читателя, делает его в определенной степени сотворцом художественного мира произведения.

Сложная композиция, глубина семантики текста Ивана Петина;

усечение его «слова» за счет отсутствия собственно речевого слоя повествователя, экспансия персонажных интонаций в речи автора – результаты работы поэтического приема «текст в тексте». Именно на основе данных результатов формируется модификация ХРС анализируемого рассказа. Ее доминантными признаками являются: характеристика речевого слоя персонажа в качестве ядерного нарративного звена как на уровне организации авторского «слова» в «исходном» тексте (репрезентация особого типа НСАП), так и на уровне структурации воспроизведенного «рассказа»; отнесение РППов к периферийному речевому слою, восполняющему свою семантику и коммуникативную несамодостаточность через обращение к ядру повествования; введение читателя в бытие художественной действительности.

Установленная модификация ХРС соотносится с категорией «образ автора» как глубинной структурой текста и позволяет выявить специфические черты проявления авторского начала в тексте рассказа «Раскас», относящегося к ядру основного лингвопоэтического типа.

Как показал проведенный анализ, принцип подвижности «образа автора» осложняется работой приема «текст в тексте». В «исходном» тексте автор перевоплощается из стороннего наблюдателя в субъект речи, разделяющий «интонации» речи главного героя (авторское «слово»

дается в оболочке оценки и восприятия персонажа). В воспроизведенном тексте авторский лик кардинально меняется. Субъектом речи выступает главный герой, примеряющий на себя маску автора. Выражение его идейно-смысловой позиции дает основания говорить о присутствии в рассказе двух повествующих субъектов, что представляется знаком реализации авторской стратегии. Активное освоение персонажем повествования, пересечение его точки зрения с авторской – один из путей создания особой эмоциональной тональности, реализации этико-эстетического идеала, направленного на открытие «многослойности» авторского «я» с дальнейшим его концентрированием в области речевой линии персонажей.

В целях сопоставления ХРС проанализируем рассказ «Письмо».

Работа поэтического приема в данном тексте способствует формированию явления межжанрового взаимодействия. Текст письма, будучи особой жанровой формой, включается в произведение с жанровой этикеткой «рассказ», что приводит к усложнению композиционно-речевой организации основного типа рассказа.

Авторское повествование в «исходном» тексте сохраняет свой традиционный состав94. При этом РППов минимальна по объему (имеют место немногочисленные диалоговые реплики в форме прямой речи). Персонажный речевой слой самостоятелен лишь относительно.

Чаще всего «голос» персонажей реализуется в качестве чужеречного компонента авторской речи. Наглядным примером может служить зачин повествования: «Старухе Кандауровой приснился сон: молится будто бы она богу, усердно молится, а – пустому углу: иконы-то в углу нету. И вот молится она, а сама думает: “да где же у меня богто?”». Как видим, собственно авторское повествование постепенно наполняется цитатными включениями, организующими НСАП. Органика голосов слышится во взаимопроникновении интонаций автора и РППов имеет составляющие: собственно речевой слой (репрезентируемый монологом, ремаркой), несобственно речевой слой (демонстрирующий взаимодействие «слова» с чужим «словом», представленным косвенной, прямой, тематической речью, НСПР), аппликативный (репрезентируемый НСАП).

героини. Эмоциональность и стилистика речи заставляют нас утверждать, что повествователь находится рядом с персонажем, в одном времени-пространстве. Однако дальнейший контекст повествования дает возможность говорить о смене авторского облика: «Поругались старушки. И ведь вот дурная деревенская привычка: двое поругаются, а всю родню с обеих сторон сюда и пришьют». Субъективная авторская позиция «прорывается» наружу, автор открыто сочувствует персонажам. Речь повествователя, как целостный текст, реализует признаки производящей модели текстов рассказов с экзегетическим повествователем. «Сжатие» РППерс служит своеобразным авторским приемом, подготавливающим ввод вторичного текста, в котором персонажная речь – центральное нарративное и одновременно характерологическое звено.

Перейдем к анализу воспроизведенного текста. Жанровая контаминация, вызванная работой поэтического приема, приводит «к созданию новой текстовой макроструктуры» [Николина: 2002, с. 365].

«Письмо» сохраняет традиционные для него основные жанровые сигналы исходной формы: достоверность, «интимность», «камерность», повышенную субъективность, строгую адресованность (обращения, формы 2-го лица, вопросы), иллюзию непосредственного общения:

«Добрый день, дочь Катя, а также зять Николай Васильич и ваши детки, Коля и Светычка, внучатычки мои ненаглядные». Интонация, стилистика письма способствуют воспроизведению не только манеры героини речи, но и конструированию ее образа в сознании читателя.

Соприсутствие в рассказе «вторичного» текста организуется за счет целого корпуса сигналов, основным среди которых выступает заголовок, свидетельствующий об иной жанровой форме. Дополнительными маркерами служат абзацное членение (композиционный уровень), кавычки (графический уровень), стилистика письма (языковой уровень). Как считает Н.В. Семенова [2002], именно маркеры определяют степень чуждости, дистанцированности «чужого» текста от основного. Однако в рассматриваемом тексте, как и в «Раскасе», отмеченные свойства могут быть отнесены только к формальнокомпозиционной организации цитатного текста. Содержательная сторона «письма» пронизывается многочисленными связующими нитями с РППов «основного» текста. Когезия95, на первый взгляд, автосемантичных текстов осуществляется за счет двух типов связи: ассоциативной и композиционно-структурной. Ведущей представляется вторая Термин используется для характеристики особых видов связи, обеспечивающих континуум, то есть логическую последовательность, взаимосвязь отдельных сообщений, фактов, действий [Гальперин: 1981, с. 74].

форма когезии, ибо установление нарушения последовательности повествования в тексте письма с точки зрения структурной целостности не вызывает сомнений (РППерс в письме прерывается вкраплениями речи повествователя, принадлежащего «исходному» тексту). Абзацное членение демонстрирует переключение одного вида коммуникативной организации текстового фрагмента на другой, что, в свою очередь, является прагматическим средством воздействия на сферу сознания читателя. Формирующаяся при этом «прерывистость» повествовательной линии в воспроизведенном тексте служит прямым свидетельством взаимопроникновения текстов, формирует полистилизм рассказа «Письмо».

Ассоциативная когезия, указывая на содержательную связь текстов, играет роль сопровождающей. Сигналами когезии выступают повторяющиеся лексические единицы с коннотативным значением.

Возникая в авторском речевой слое текста рассказа, лексемы получают функцию повтора-подхвата в речи автора письма (старухи Кандауровой). Данные единицы влияют на композиционное членение воспроизведенного текста, обеспечивая не только последовательность событий, но и «подсказывая» героине новую микротему. Рассмотрим текстовые фрагменты.

Авторская речь в составе НСАП: «Старуха вспомнила себя, молодую, своего нелюбимого мужа…» логически подготавливает очередную микротему в содержании письма героини, ассоциативно отождествляя в сознании читателя, с одной стороны, образ отца и мужа Кати, с другой – старухи с дочерью: «Если б я послушалась тада свою мать, я б сроду не пошла за твово отца. Я тоже за всю жизнь ласки не знала». Немаловажную роль в создании ассоциативных связей между текстами играет и ретроспектива повествования, вводимая фразой:

«старуха вспомнила себя».

Средства когезии позволяют установить диалогический характер связи между текстом рассказа и текстом письма. РППов, «разрывающая» второй текст, является репликой-стимулом, речь героини в письме – репликой-реакцией. Так, например, внутренний монолог героини в тексте автора-повествователя: «Господи, думала старуха, хорошо, хорошо на земле, хорошо. А ты все газетами своими шуршишь, все думаешь… Чего ты выдумываешь? » находит ответную реакцию в письме: «Читай, зятек, почитай – я и тебе скажу: проугрюмисся всю жизнь, глядь – помирать надо. Послушай меня, я век прожила с таким, как ты: нехорошо так, чижало».

В качестве связующего звена между текстами выступает категория «образ автора». Жанровые каноны письма накладывают определенного рода ограничения на возможность проявления авторского лика. Именно поэтому сопровождающие письмо авторские контексты получают особую нагрузку. Напоминая по семантике ремарочный компонент, они репрезентуют маску автора-комментатора, наблюдающего за персонажем и воспроизводящего его мимику, жесты, поведение: «старуха усмехнулась», «отодвинула письмо», «стала смотреть», «задумалась». При этом автор находится в том же месте, что и героиня, на уровне языковых средств это демонстрируется семантикой дейктических элементов: «это письмо», «опять стала смотреть», «ничего почти не видать». Подобное проявление «образа автора» способствует реализации важного критерия – правдоподобия сообщаемого.

Диалог между текстами формирует не только микротему «письма», но и обеспечивает диалогизацию письменной монологической речи героини. Процесс диалогизации прямой речи старухи в тексте письма осуществляется по линиям «потенциального» и «имплицитного» диалога96. Рассмотрим фрагменты, относящиеся к первому типу диалога: «Ты, Катерина, маленько не умеешь жить. А станешь учить вас, вы обижаитись. А чего же обижатца! Надо, наоборот, мол, спасибо, мама, что дала добрый совет». «Чего уж тада и утруждать ее, головушку-то, еслив она не приспособлена для этого дела. Нечего ее утруждать. Ты, скажи, будешь думать, а я буду возле тебя сидеть – в глаза тебе заглядывать? Да пошел ты от меня подальше, сыч! Я, скажи, не кривая, не горбатая – сидеть-то возле тебя». Ведущим диалоговым звеном выступает субъектно-речевая сфера автора письма.

Возможная реплика-реакция дочери, оформленная в форме гипотетической прямой речи, вводится в речь старухи модальной частицей «мол» и глаголом говорения «скажи». Повелительная форма лексемы придает «потенциальному» диалогу назидательный характер. Общение с дочерью, репрезентируемое формой данного диалога, безусловно, служит воплощению авторского отношения как своего рода прожектора, нацеленного на правдивое воссоздание типичных отношений «родители – дети».

Беседу старухи с зятем оформляет «имплицитный» диалог: «Она мне дочь родная, у меня душа болит, мне тоже охота, чтоб она пораБудучи трансформациями реального диалога, «данные типы не нарушают факта существования двустороннего общения, делают возможным представление в речи персонажа диалогических взаимодействий» [Изотова: 2006, с. 34], однако подобное взаимодействие носит усеченный характер, так как зачастую сложно определить жесты, поведение «возможных» авторов, которым принадлежат реплики-реакции.

довалась на этом свете. И чего ты, журавль, все думаешь-то? Получаешь неплохо, квартирка у вас хорошая, деточки здоровенькие… Чего ты думаешь-то? Ты живи да радуйся, да других радуй». Стечение реплик-стимулов насыщает фрагмент повышенной эмоциональностью.

Негодование, раздражение, тип диалога, минимум ответных реплик героя – сигналы, свидетельствующие об истинном отношении героини к зятю. Подобные «нарушения» реального общения, с одной стороны, предопределяются жанровой формой повествования, с другой – служат проявлением авторской стратегии, актуализирующей введение читателя в текст. Автор в тексте «письма» скрывается за сугубо субъективированной манерой персонажного повествования. Его «самоустранение» связано с желанием создать образ героя посредством его речевой характеристики. Однако авторские контексты, сопровождающие письмо, демонстрируют лик повествователя, находящегося в том же пространственно-временном континууме, что и героиня. Об этом свидетельствуют дейктические элементы, представленные в речи автора:

«старуха вдруг представила», «опять стала смотреть», «за окном почти ничего не видать».

Диалогическая композиция воспроизведенного текста, нарушая обычную последовательность событий (ретроспективные моменты), раздвигает пространственно-временные рамки повествования, делает персонажную партию (автора письма) содержательно емкой. Спресованность информации предопределяется спецификой рассмотренных типов диалога.

Взаимодействие «исходного» (первичного) текста с текстом, воспроизведенным на основе работы поэтического приема «текст в тексте», приводит к субстанционально-функциональному преобразованию письма: в речевой структуре рассказа оно приобретает статус сюжетообразующей РППерс, план персонажа расширяет свои границы.

Его «новая» значимость раскрывается в «готовности» репрезентовать перед читателем отношения «родители-дети». Имплицитная информация, воспроизводимая читающим лицом по определенным сигналам диалогизированного монолога, раскрывает перед аудиторией путь к воссозданию собственного «интерпретационного» текста с учетом личного опыта. Взаимосвязь данного текста с текстом рассказа посредством диалогических отношений как формы речевой коммуникации (первичный текст – реплика-стимул, вторичный воспроизведенный – реплика-реакция) дают основания говорить о модифицировании ХРС собственно рассказа «Письмо» по линии ее усложнения. В структуре произведения наблюдается соприсутствие двух равноправных нарративных планов: автора (основное повествование), главного персонажа (воспроизведенный текст). В качестве ядерного компонента ХРС видится «синкретический» речевой слой, возникающий в точке «пересечения» речевых партий повествователя и персонажа с дальнейшим их взаимодополнением и взаимопроникновением через диалог. Авторское повествование имеет те же признаки, что и в производящей модели ХРС. Особой функциональной значимостью в речевой композиции отличается речевая партия главной героини. Будучи компонентом РППов в тексте рассказа и самостоятельным образованием в тексте «письма», речь героини организует несколько уровней диалогических отношений: первый лежит в основе организации составляющих внутри РППов, второй и третий репрезентуют механизм образования и жизнедеятельности текста рассказа как особой диалогической макроструктуры, направленной на обязательный контакт с читателем. Следовательно, ХРС анализируемого текста диалогична как в аспекте структурации компонентов (внутренний план), так и в аспекте функционирования в виде целого образования коммуникативно-эстетической деятельности автора-творца (внешний план).

Специфические черты ХРС, обусловленные работой поэтического приема «текст в тексте», проливают свет на категорию «образ автора». Подвижность авторского лика как субъекта, принадлежащего тексту рассказа, организуется за счет перехода от маски авторанаблюдателя к эксплицитному выражению субъективной авторской позиции, что, отражает типовой признак производящей модели ХРС текстов рассказов с экзегетическим повествователем. Однако дальнейшая смена авторских интонаций детерминируется жанровыми признаками «вторичного» текста. Установка на «интимность», «камерность», требование строгой адресации позволяют авторскому лику проявлять себя лишь в контекстах, сопровождающих письмо. Функциональная значимость автора-комментатора, близкого по своим пространственновременным координатам персонажу, заключается в «достраивании»

целостного образа героини как автора письма.

Итак, выявленные на основе работы поэтического приема «текст в тексте» видоизменения ХРС формируют две модификации, лингвопоэтическая значимость которых заключается в их «готовности» к эстетическому функционированию. Особенности организации речевой композиции («Раскас», «Письмо») представляют собой два возможных способа преобразования писателем действительности в основном типе текстов, выделенных с учетом категории говорящего субъекта. Текстовая действительность, репрезентируемая модификационными вариантами ХРС, находит мотивацию в доминантах эстетического и этического характера малой прозы Шукшина, его желании изобразить импульсивного человека, поддающегося порывам, а следовательно, крайне естественного, «рассказывая о таком человеке, я выговариваю такие обстоятельства (выделено нами. – Г.К.), где мой герой мог бы полнее всего поступать согласно порывам своей души» [Шукшин: 1991а, с.

451].

Однако принцип диалогичности, лежащий в основе преобразования события, личности героя, имеет свой механизм работы в каждой модификации ХРС.

Эмоциональность, субъективность, открытость, проистекающая из желания непременно рассказать о случившемся, повышенная адресованность и, как следствие, риторичность воспроизведенного текста в «Раскасе» – признаки, подчиняющие себе всю ХРС рассказа и расширяющие ее за счет активизации звена читателя. Возможный текстовый мир выстраивается на основе эксплицитного диалогического взаимодействия двух субъектов общения: персонажа, чья речевая партия в рассказе имеет статус базового нарративного звена, и читателя как включенного в ХРС внетекстового субъекта художественной коммуникации. С учетом сказанного модификация модели ХРС отличается набором признаков.

• Аномалией организации РППов, проявляющейся в отсутствии собственно речевого слоя.

• Актуализацией семантической емкости персонажных партий посредством диалогизации и переструктурирования монолога персонажа.

• Разрушением рамочности диалогического единства.

Жанровая природа письма с ее строгой адресованностью (внутритекстовый адресат), интимностью, закрытостью не предполагает широкой аудитории. Место читателя строго локализовано рамками цитируемого текста. «Конструирование» им действительности осуществляется через диалог двух текстов: рассказа и воспроизведенного в нем письма, репрезентируемых в ХРС самостоятельными сюжетообразующими речевыми партиями. Данной модификации ХРС свойственны следующие признаки.

• Наличие нескольких равноправных нарративных речевых слоев, взаимодействие которых рождает ядерный синкретический речевой слой в ХРС.

• Структурность РППов, соответствующая производящей модели • Функциональная многоплановость РППов.

Субстанционально-функциональное преобразование РППерс за счет вхождения ее как самостоятельного образования в основной текст (авторское повествование).

2.4.2. Модификации художественно-речевой структуры текстов рассказов Шукшина с диегетическим Как уже было отмечено, произведения с диегетическим повествователем представляют собой форму усложнения авторского повествования путем создания речевого образа повествующего лица. В произведениях осуществляется процесс конструирования автором не только действительности, но и рассказчика как говорящего субъекта. Основной признак данного типа текстов, как считает И.Е. Папава, заключается в специфике «образа рассказчика»: «данный образ в рассказах от первого лица не имеет ярко выраженных характерологических примет и не обособляется от “образа автора” специальными речевыми приметами, а поэтому речевая экспрессия персонажей в этих произведениях полностью сохраняется и “я” рассказчика не является единственным субъектом оценки в таком повествовании» [1983, с. 17]. Таким образом, «повышенная субъективность» как доминанта ядра производного лингвопоэтического типа на уровне организации ХРС реализуется взаимодействием, как минимум, четырех субъектно-речевых сфер (рассказчик в двух ипостасях, автор, «второстепенные» персонажи). На основе данного приема построены рассказы: «Горе», «Дядя Ермолай», «На кладбище», «Боря», цикл рассказов «Из детских лет Ивана Попова». Сформулированное ранее положение [Кукуева: 2001а; 2001б] о функциональной значимости97 данного приема в организации РППов дает все основания говорить об уместности его применения в описании ХРС текстов рассказов с диегетическим повествователем.

Формирование модификационного варианта ХРС рассказов базируется на соотношении пространственно-временных континуумов внутри РППов, на уровне организации собственно речевого слоя рассказчика и ремарки. Диегетический повествователь-наблюдатель является звеном, концентрирующим вокруг себя все действие в тексте рассказа. Семантика и объем персонажной речи «пропускаются» через Данный прием способствует формированию таких признаков авторского повествования, как 1) выделение авторского повествования как доминантного; 2) структурирование собственно речевого слоя рассказчика и, как следствие, увеличение его объема и информативных потенций; 3) уменьшение информативной доли и объема воспроизведенными речевыми слоями.

«слово» рассказчика и являются фактом уже сконструированной в его сознании действительности. Доказательством этому могут служить многочисленные субъективные авторские комментарии в ремарочном компоненте, синтаксически оформленные пояснительными и вводными конструкциями. Например: «Мы подошли. Дедушка Нечай сидел, по-татарски скрестив ноги, смотрел снизу на нас – был очень недоволен» («Горе»); «Ну, караульщики, – спросил дядя Ермолай, увидев нас, мне показалось, что он смотрит пытливо» («Дядя Ермолай»).

Специфика данных конструкций состоит в том, что они являются частью авторского посыла, ориентированного на читательское восприятие. Но данный посыл, «ориентация изложения» [Маркасова: 1996], реализуется нетрадиционно – через маску рассказчика, что создает впечатление открытого диалога субъекта речи (рассказчика в одной из своих ипостасей) с читателем.

Рассматриваемые конструкции, выделяясь пунктуационно, имеют характер дополнительных замечаний к основному повествованию, чем и разрушают синтаксическую одноплановость авторского высказывания.

Немаловажное значение имеет и чужое (персонажное) «слово», представленное в форме НСАП: «Эх, папка, папка! А вдруг да у него не так все хорошо пойдет в городе? Ведь едем-то мы – попробовать.

Еще неизвестно, где он там работу найдет, какую работу?

Последнее время, я слышал, все шептались по ночам: она вроде не соглашалась. Но ей хотелось выучиться на портниху, а в городе есть курсы…» («Из детских лет Ивана Попова»). Чужое высказывание в речи рассказчика приобретает иллюзию вторичной повествовательной передачи: «речь персонажей передается по вкусу рассказчика – в соответствии с его стилем в принципах его монологического воспроизведения» [Виноградов: 1971, с. 190].

Как показывает анализ, прием субъектного расслоения речевой сферы рассказчика активно функционирует в текстах: 1) с обособленной субъектно-речевой сферой рассказчика, расширяющейся до пределов «образа автора» («Горе»); 2) с рассказчиком, равным «образу автора» («Дядя Ермолай»).

Актуализация приема в рассказе «Горе» обнаруживается по линии организации РППов, а именно собственно речевого слоя (собственно авторское повествование и ремарка). Авторская речь демонстрирует соотношение двух пространственно-временных континуумов, фиксирующих точку зрения ребенка (ретроспективный план) и взрослого человека (настоящее время, совпадающее с моментом повествования в рассказе). Собственно авторское повествование, выполняющее роль зачина, репрезентует субъективную позицию рассказчика взрослого человека: «Бывает летом пора: полынь пахнет так, что сдуреть можно. Особенно почему-то ночами. Луна светит, тихо… Неспокойно на душе, томительно. И думается в такие огромные, светлые, ядовитые ночи вольно, дерзко, сладко». Ввод иного временного плана осуществляется посредством диалогического взаимодействия континуумов, например: «Было мне лет двенадцать. Сидел в огороде, обхватив руками колени, упорно, до слез смотрел на луну. Вдруг услышал: кто-то невдалеке тихо плачет». Авторское «слово» демонстрирует переход от диахронического регистра, где рассказчик – объект повествования, к синхроническому, где он – субъект повествования.

Смена повествовательного ракурса фиксируется, в первую очередь, видо-временной формой глаголов (с одной стороны, «было», «смотрел», «услышал», с другой – «плачет»), а также сменой субъекта восприятия.

Взаимодействие континуумов свидетельствует о сложности выявления авторской позиции. Точка зрения взрослого рассказчика базируется на столкновении тогдашнего бытового времени-пространства и теперешнего бытийного пространства, которое возникает в результате мысленного взгляда в прошлое: «Жалко, мало у нас в жизни таких ночей. Они помнятся». Наличие несовпадающих позиций «я» рассказчика взрослого человека и «я» мальчика есть свидетельство подвижности структуры субъекта повествования, некой эксплицитно выраженной игры автора с читателем. Смена пространственно-временного ракурса в речи рассказчика вызывает появление своеобразных перебоев интонации, «происходит “наложение” одного восприятия на другое из двух временных аспектов, которые переплетаются» [Виноградов: 1976, с. 428]. Подобный процесс увеличивает информативный потенциал РППов, делает ее объемнее и содержательнее, нежели РППерс.

Основная смысловая нагрузка ложится на авторский диалогизированный монолог, выступающий в качестве доминантного на фоне остальных типов и форм речи. Проанализируем показательный в этом отношении фрагмент текста: «У дедушки Нечаева три дня назад умерла жена, тихая, безответная старушка. Жили они вдвоем, дети разъехались. Старушка Нечаева, бабка Нечаиха, жила незаметно и умерла незаметно. Узнали поутру: “Нечаиха-то.., гляди-ко, сердешная”. Вырыли могилку, опустили бабку Нечаиху, зарыли – и все. Я забыл сейчас, как она выглядела. Ходила по ограде, созывала кур: “Цып – цып – цып…” Ни с кем не ругалась, не заполошничала по деревне. Была – и нету, ушла». Сигналом эвоцирования «ретроситуации» (термин взят из работы [Дьячкова: 2003, с. 23]) выступает лексический элемент «три дня назад», семантика которого конкретизирует время совершения события, обозначенного глагольной формой «умерла». Указание на точный временной промежуток свидетельствует о «приостановке» основного времени повествования. Благодаря временному плану, представленному в речи рассказчика-мальчика, в сознании читателя создается иллюзия «вхождения» в описываемую ситуацию, очевидцем которой был ребенок.

Глагольные формы прошедшего времени совершенного и несовершенного вида организуют речь рассказчика взрослого человека.

Примечательно, что глаголы, характеризующие поведение героини, употреблены в форме несовершенного вида: «жила», «выглядела», «ходила», «созывала». Данные единицы обозначают постоянный вневременной признак, характеризующий образ старухи. Прошедшее время несовершенного вида глаголов формирует бытийный пространственно-временной континуум, в котором нет границ, «бытийное пространство-время отмечено отсутствием пространственно-временной предельности» [Вартаньянц, Якубовская: 1984, с. 21]. Предикаты совершенного вида прошедшего времени выстраиваются в своеобразную цепочку последовательных глагольных действий: «вырыли» глагол со значением осуществляемого действия – >«опустили» – предикат со значением помещения кого-либо в результате физического действия – >«зарыли» предикат с семантикой «укрытия» объекта. Их последовательная связь актуализирует «конструирование» читателем конкретной ситуации, имплицитно представленной в РППов.

Особую значимость в контексте «слова» взрослого рассказчика имеет несовпадение морфологического и синтаксического времени, фиксируемого в предложении «Я забыл сейчас, как она выглядела»

глагольной и наречной формами. Несовпадение категориального значения времени создает иллюзию сиюминутности речи рассказчика, происходит переход из времени-пространства прошлого во времяпространство сегодняшнее, соответственно, осуществляется и «перемещение» читателя.

Анализ рассмотренного фрагмента демонстрирует, во-первых, сохранение смысловой позиции рассказчика-мальчика в плане пространственно-временного обозначения и лексико-стилистического оформления речи, введение его точки зрения как чужого «слова» в речевую сферу взрослого рассказчика; во-вторых, взаимодополнение смысловой позиции одного рассказчика за счет смысловой позиции другого, вследствие чего возникает семантическая емкость РППов. В авторском «слове» сочетается рассказ о событии, пропущенный через восприятие и оценку рассказчика-мальчика, и рассказ, осмысленный с точки зрения взрослого человека. Композиционное и семантическое соединение двух точек зрения – знак авторской стратегии, направленной на создание эффекта присутствия читателя в сцене репрезентируемого события. Персонажные субъектно-речевые сферы, оформленные в виде цитации или конструкций с чужой речью, находятся в прямой зависимости от процесса воспроизведения и конструирования событий в авторском контексте. Активное использование кодовой цитации, выполняющей оценочную или характерологическую функцию, подчиняется требованию репрезентации целостного события, освещенного со всех сторон.

Работа приема организует расширение субъектно-речевой сферы рассказчика до пределов «образа автора»: «Не было для меня в эту минуту ни ясной, тихой ночи, ни мыслей никаких, и радость непонятная, светлая – умерла. Горе маленького старика заслонило прекрасный мир.

Только помню: все так же резко, горько пахло полынью». Анализ взрослым рассказчиком своих детских впечатлений, представленных в примере, служит знаком «прорыва в литературность на общем характерологическом фоне» [Папава: 1982, с. 128]. Меняется лексическое наполнение собственно авторского повествования, усложняется синтаксическое оформление речи рассказчика. Имеют место образные средства (эпитеты), ориентированные на литературную традицию:

«радость непонятная, светлая», «прекрасный мир». Преобладают книжные синтаксические конструкции с однородными членами и сложносочиненные предложения: «Не было для меня в эту минуту ни ясной, тихой ночи, ни мыслей никаких, и радость непонятная, светлая – умерла». Особого внимания заслуживает информант «в эту минуту», где указательное местоимение выступает в роли дейктического элемента, выражающего идентификацию ситуации через ее отношение к речевому акту, его участникам и контексту. Благодаря данной единице, в РППов организуется своеобразное «переливание» пространственновременных континуумов: из момента рассказывания о прошлом событии в момент его свершения, из бытовой ситуации: смерть старухи Нечаихи и страдания ее старика – в ситуацию бытийного плана: анализ внутреннего состояния и размышления о жизни: « ни мыслей никаких, и радость непонятная, светлая – умерла». Бытийное пространство у Шукшина, как отмечает М.Г. Старолетов, возникает на базе внутреннего состояния персонажа (в нашем случае рассказчика). Предложение «Горе маленького старика заслонило прекрасный мир» носит характер лирического отступления, в котором автор, отталкиваясь от конкретной ситуации, поднимает проблему соотношения горя человека и окружающего его огромного мира. Философскую направленность получают и отдельные лексемы: «резко», «горько (пахло полынью)», выражающие элемент оценки со стороны рассказчика мальчика: «запах» события, оставшегося в памяти. В контексте авторского «слова»

данные лексические единицы получают иной коннотативный смысл – «горечь и боль случившегося».

Итак, анализ фрагмента позволяет говорить об объемности РППов, ее коммуникативной направленности, о многоголосом звучании всего отрывка: одни и те же лексемы, синтаксические конструкции в зависимости от читательской проницательности способны формировать информацию бытового плана (точка зрения рассказчика-мальчика) и информацию философского характера (расширение «слова» взрослого рассказчика до пределов «образа автора»). При этом содержательные возможности точек зрения данных рассказчиков неодинаковы.

Смысловая позиция рассказчика-мальчика ограничена в объеме знания, ибо повествование от его лица – это повествование об увиденном, услышанном в данный момент. Точка зрения взрослого рассказчика шире, так как его «слово» не только воспроизводит фрагменты событий прошлого, но и представляет их анализ, дает развернутую картину психологического состояния ребенка.

Взаимодействие и взаимопроницаемость нескольких смысловых позиций является важным эстетическим принципом В.М. Шукшина, исключающим возможность «божественного» расположения точки зрения автора. Авторская позиция здесь – это «позиция режиссера чужой пьесы, в которой сталкиваются равноправные и равноценные точки зрения» [Козлова: 1992, с. 53].

Наряду со сказанным в собственно авторском повествовании рассказа «Горе» имеют место фрагменты текста с эксплицитно выраженной смысловой позицией автора: «В окна все лился и лился мертвый торжественный свет луны. Сияет!.. Радость ли, горе ли тут – сияет!». В плане речевой композиции приведенный пример представляет собой своеобразное «перетекание» субъектно-речевых линий, не имеющих графических маркеров. Расшифровка взаимодействующих «точек зрения» целиком выпадает на долю читателя. Дополнительная сложность данного фрагмента заключается в том, что смысловые позиции двух ипостасей рассказчика и самого автора тесно переплетены даже в рамках одного предложения, что рождает особый стилистический эффект игры автора с читателем.

Прием субъектного расслоения речевой сферы рассказчика активно затрагивает сферу распространенных ремарок [Кукуева: 2001б;

Хисамова: 2002], которые в структурном отношении делятся на а) препозитивные, вводящие новую сцену, картину: «Длинная, ниже колен, рубаха старика ослепительно белела под луной. Он шел медленно, вытирая широким рукавом глаза. Мне его было хорошо видно. Он сел неподалеку. Я прислушался»; б) интерпозитивные: «Чижало, кум, силов нету. – Он шел впереди, спотыкался и все вытирал рукавом слезы. Я смотрел сзади на него, маленького, убитого горем, и тоже плакал – неслышно, чтоб дед подзатыльника не дал. Жалко было Нечая». Текстовые фрагменты демонстрируют несовпадение в ремарочном компоненте субъектов речи и восприятия. Первым является рассказчик взрослый человек, вторым – рассказчик ребенок. Легко заметить, что эвокация ретроситуации опосредована точкой зрения взрослого рассказчика, однако детали произошедшего события представлены через призму видения мальчика, наблюдающего событие в момент его протекания. Доказательством этому служит «план фразеологии», в котором особую функциональную нагрузку несут лексемы, относящиеся к сфере восприятия ребенка: «ослепительно белела» (рубаха), «широкий рукав», дейктический элемент «неподалеку». Названные единицы отражают момент непосредственного наблюдения, указывают на местоположение определенного лица в конкретной ситуации. Лексические единицы «маленький», «убитый горем» фиксируют эмоциональнооценочное отношение ребенка к старику.

Точка зрения «взрослого» рассказчика маркируется глаголами прошедшего времени несовершенного вида: «шел», «спотыкался», «вытирал» (глаза), «смотрел», информирующими читателя о некотором положении дел. Наряду с информативной функцией «слово» рассказчика может содержать оценку самого процесса наблюдения, субъектом которого является мальчик. Например, безличное предложение:

«Мне его было хорошо видно» демонстрирует особую смысловую нагрузку наречия «хорошо» как знака оценки взрослым рассказчиком «своего» поведения в детстве.

В силу работы данного поэтического приема распространенные ремарки вступают в «семантическое несогласование» (термин О.А. Маркасовой) с репликой героя. Смысл этого несогласования состоит в том, что автор-рассказчик в ремарочном слое описывает не только действие или поведение героев, но еще и дает критический комментарий, содержащий оценку события как с точки зрения рассказчика взрослого человека, так и с точки зрения ребенка. Подобное явление свидетельствует о неравнозначности, несимметричности «слова»

автора и «слова» персонажа, о переносе большей части информации на ремарочный компонент.

Автору принадлежит общий план повествования, «конструирование» же деталей ретроситуации осуществляется с учетом восприятия ребенка. В результате распространенная ремарка получает семантическую полноту и объемность. Данный тип ремарки закрепляет за собой риторическую функцию: берет на себя роль средств, с помощью которых устанавливается диалог автора с адресатом. Примечательно, что вводные и пояснительные конструкции в распространенной ремарке, традиционно являясь знаком авторской стратегии, не эксплицируют «образ автора», а оставляют его за маской рассказчика. Выявление и разграничение ипостасей рассказчиков и автора – это то, что побуждает читателя вступить в диалог с предлагаемым текстом, а через него и с автором.

Итак, модифицирование ХРС рассказа «Горе» осуществляется по линии внутриструктурного изменения РППов как главного нарративного звена. Обнаруживается структурирование собственно речевого слоя повествователя с доминантой «слова» взрослого рассказчика.

Функциональная значимость речевого плана данного рассказчика продиктована возможностью конструировать события прошлого, а также воспроизводить их оценку. Рассказчик ребенок репрезентируется двумя способами: как объект и субъект повествования с сохранением его смысловой позиции в плане пространственно-временного обозначения и информативности семантики. Обозначившиеся в рассказе субъектноречевые линии, находясь в постоянном взаимопереплетении пространственно-временных континуумов, формируют семантическую емкость и объемность авторского повествования.

Композиционно-стилистическое взаимодействие двух субъектно-речевых сфер представляется знаком нивелирования единственно авторитетной точки зрения, ибо авторская позиция не имеет стабильной локализации в РППов, она скрыта за маской рассказчика.

Малый объем чужого «слова», его полная ассимиляция в собственно речевом слое рассказчика детерминируются эстетической установкой автора: показать внутренний мир души, обнаженной в критической ситуации. Модификационный вариант ХРС предполагает следующий набор признаков.

• Структурирование собственно речевого слоя как результат пространственно-временного «расщепления» образа говорящего субъекта, что приводит к формированию прерывистой, асимметричной слоистости повествования.

• Семантическая емкость и информативная глубина собственно речевого слоя рассказчика на основе динамической взаимообратимости его составляющих. Взаимообратимость создает эффект двуголосого звучания собственно авторского повествования, где один и тот же субъект речи оказывается представленным в разных временных рамках.

• Нарративная функция ремарочного компонента, его семантическое рассогласование с репликами персонажа.

• Репрезентация персонажного речевого слоя с «печатью» субъективности рассказчика взрослого человека.

• Активизация читательского восприятия, нарушение стабильной локализации «образа автора» и читателя в зависимости от динамики форм соотношения словесных рядов рассказчиков.

Функционирование рассматриваемого поэтического приема в рассказе «Дядя Ермолай» приводит к несколько иному варианту организации ХРС. Наряду с сохранением таких основополагающих признаков речевой композиции, как пространственно-временная организация повествования и выделение двух ипостасей первого лица («Я» – взрослый рассказчик и «Я» – мальчик), обращает на себя внимание характер соотношения синхронического и диахронического континуумов. Точка зрения взрослого рассказчика в рассказе «Дядя Ермолай» организует повествование как с содержательной, так и с композиционной стороны.

Собственно речевой слой рассказчика выполняет функцию синхронического обрамления по отношению к ретроспективному плану: «Вспоминаю из детства один случай» (зачин рассказа); «Теперь, многомного лет спустя, когда я бываю дома и прихожу на кладбище помянуть покойных родных, я вижу на одном кресте: “Емельянов Ермолай”…» (финал). Использование в речи взрослого рассказчика глагольных лексем настоящего времени: «вспоминаю», «бываю», «прихожу», «вижу», дейктического элемента с темпоральной семантикой: «теперь» («в настоящее время, сейчас») создает иллюзию процесса рассказывания «в настоящий момент», что способствует беспрепятственному проникновению читателя в ситуацию рассказывания. Субъективная позиция автора как эстетически ориентированное, структурно воплощенное отношение художника к жизни проявляется в его устранении, в возможности эпического развертывания события.

Ретроспективный план, составляя композиционный центр рассказа, входит как основной содержательный компонент «во время рассказывания» взрослым рассказчиком и осуществляет переключение временного регистра в план прошлого, где мальчик предстает как объект и субъект процесса рассказывания. Ретроспекция отличается сложностью пространственно-временной и субъектной организации. Рассмотрим текстовые фрагменты.

«Была страда. Отмолотились в тот день рано, потому что заходил дождь. Небо – синим-сине, и уже дергал ветер. Мы, ребятишки, рады были дождю, рады были отдохнуть, а дядя Ермолай, бригадир, недовольно поглядывал на тучу и не спешил». В примере субъектом речи выступает взрослый рассказчик, воспроизводящий в памяти события детства, объектом повествования – он же в ипостаси мальчика. Размещение точки зрения рассказчика в пространственновременном континууме осуществляется за счет ввода в собственно речевой слой дейктических сигналов, семантика которых знаменует переход взрослого рассказчика из ситуации рассказывания о прошлом событии («тот» указывает на более отдаленный в пространстве и времени от говорящего лица день) в ситуацию его свершения (наречие «уже» свидетельствует о происходящей перемене события в настоящий момент). При этом процесс наррации сохраняется за взрослым рассказчиком.

Начало авторского повествования высвечивает детскую ипостась рассказчика: «Полтора километра, которые мы давеча проскакали мигом, теперь показались нам долгими и опасными. Гроза разыгралась вовсю: вспыхивало и гремело со всех сторон! Прилетали редкие капли, больно били по лицу. Пахло пылью и чем-то вроде жженым – резко, горьковато. Так пахнет, когда кресалом бьют по кремнию, добывая огонь». Стилистика фразы, наличие наречий с временным значением: «давеча», «теперь» переносит повествование в непосредственный момент свершающегося события с субъектом речи – мальчиком.

Далее синтаксический строй фрагмента фиксирует переключение пространственно-временного регистра в область звучания «голоса» взрослого рассказчика с сохранением особенностей эмоциональнооценочного восприятия ребенка, о чем свидетельствуют точность, емкость в описании образа грозы («вспыхивало», «гремело», «пахло пылью, жженым – резко, горьковато») и связанных с ней ощущений («капли больно били по лицу»). Мерцание пространственно-временных континуумов, обозначившееся в рассмотренном примере, формирует «неровность» модусного плана, компенсируемого единством плана событийного.

Расслоение субъектной сферы говорящего детерминирует достаточно сложное взаимодействие нескольких точек зрения в рамках отдельно взятой сцены: «Когда вверху вспыхивало, все на земле – скирды, деревья, снопы в суслонах, неподвижные кони, – все как будто на миг повисало в воздухе, потом тьма проглатывала все; сверху гремело гулко, уступами, как будто огромные камни срывались с горы в пропасть, сшибались». Данный фрагмент демонстрирует сложное композиционное построение. Смысловая позиция взрослого рассказчика опирается на индивидуальное восприятие ребенка, однако фразеологический план повествования свидетельствует об экспликации авторской точки зрения как ключевого звена, конструирующего целостность ХРС рассказа. Преобладание книжных синтаксических конструкций с подчинением и однородными членами («Когда вверху вспыхивало, все на земле – скирды, деревья, снопы в суслонах, неподвижные кони, – все как будто на миг повисало в воздухе, потом тьма проглатывала все»), наличие образных средств, ориентированных на литературную традицию («тьма проглатывала все») – вводят авторский голос в качестве дополнительной субъектно-речевой сферы. Совмещение нескольких точек зрения, взаимодополняющих друг друга, формирует объемность собственно речевого слоя рассказчика.

Рассказчик мальчик в собственно авторском слое служит объектом повествования, его восприятие фиксируется лишь отчасти, в рамках «голоса» взрослого человека. Как субъект речи ребенок репрезентируется в ремарочном компоненте РППов. Об этом свидетельствует смена временного ракурса повествования: «Ну, караульщики, – спросил дядя Ермолай, увидев нас, мне показалось, что он смотрит пытливо»;

«У Гришки круглые, ясные глаза, он смотрит не мигая». Глаголы настоящего времени, а также эллипсис сказуемого передают не только «живую» речь рассказчика ребенка, но также способствуют развертыванию «сиюминутности» диалога персонажей. Активное использование в ремарке вводно-модальных слов и сочетаний: «мне показалось», «видно», повторяющегося наречия: «опять» со значением «еще раз, снова», фиксирующего местоположение рассказчика ребенка во времени-пространстве, – служат фактором повышенной субъективации повествования. Лаконичная фиксация поведения и мимики персонажа посредством глагольного ряда: «крепился», «сморщился», «ушел», «всплакнул» в сопряжении с отмеченными характеристиками ремарочного компонента ведет к разрушению традиционной для художественного текста рамки между внутренним (художественным) миром и внешним (интерпретационным). «Разгерметизация» [Николина: 1993] осуществляется по линии ввода читателя-зрителя в ситуацию диалога персонажей.

Важным с точки зрения речевой композиции представляется финальная часть рассказа, демонстрирующая переключение диахронического континуума в синхронический: «И его тоже поминаю – стою над могилой, думаю. И дума моя о нем – простая: вечный был труженик, добрый, честный человек. Как, впрочем, все тут, как дед мой, бабка. Простая дума. Только додумать я ее не умею, со всеми своими институтами и книжками. Например: что, был в этом, в их жизни, какой-то большой смысл? В том именно, как они ее прожили. Или – не было никакого смысла, а была работа, работа…. Но только когда смотрю на их холмики, я не знаю: кто из нас прав, кто умнее?».

Внутренний монолог автора, построенный в виде философских рассуждений, раскрывает эстетическую значимость отдельно взятого случая из прошлого. Незаурядное, обыденное, как бывает зачастую в поэтике Шукшина, приобретает масштабы общечеловеческого. Существующее в тексте рассказа расслоение нарративных линий рассказчиков объединяется в «простой» авторской думе. Оставляя процесс «додумывания»

открытым, автор с помощью риторических вопросов и восклицаний выходит на сотворческий диалог с читателем, организует в известной степени «горизонт ожидания»98 ответной реплики: «Но только когда смотрю на их холмики, я не знаю: кто из нас прав, кто умнее?». Причем открытость коммуникативного акта является тем концептуально значимым моментом, который определяет жизнедеятельность текстов писателя в современном времени и пространстве, высвечивает новые грани конструирования художественной действительности.

Итак, ХРС текста рассказа «Дядя Ермолай» сохраняет основные признаки первой модификации (рассказ «Горе»): выделение РППов как единственного нарративного слоя; структурирование собственно речевого слоя рассказчика, ведущего к повышению его семантической емкости; представленность рассказчика мальчика как объекта (диахронический континуум) или субъекта (синхронический континуум) повествования; нарративная функция ремарочного компонента, отсутствие стабильной локализации «образа автора». Однако анализ текстового материала устанавливает факт варьирования некоторых признаков.

ХРС анализируемого текста как ядра производного типа характеризуется:

• взаимодействием пространственно-временных континуумов не на основе их диалогического контраста (проявление варьирования), а за счет движения эмоционально-оценочных позиций рассказчиков в сторону их слияния и преобразования в авторскую интенцию;

• отсутствием в собственно речевом слое рассказчика сигналов «чужой» (персонажной) речи;

• относительной стабильностью проявления образа читателя (проявление варьирования), репрезентацией его в качестве – зрителя (описательные фрагменты текста, где наблюдается взаимодействие двух ипостасей рассказчика) или собеседника (внутренний монолог автора).

«Горизонт ожидания» – термин, принятый в герменевтике.

Особого внимания, на наш взгляд, заслуживают такие свойства модификации ХРС текста рассказа «Дядя Ермолай», как нарративная функция ремарочного компонента и отсутствие стабильной локализации «образа автора». Помимо отражения эмоционально-оценочных точек зрения повествующего лица, явленного в двух ипостасях, содержательная сторона ремарки формирует образ рассказчика мальчика как субъекта повествования. Его точка зрения (в отличие от ранее рассмотренного текста) динамична, подвижна, полифункциональна. Позиция рассказчика, с одной стороны, служит двигателем диалогической структуры текста, с другой – вводит образ читателя-зрителя. Отсутствие стабильной локализации авторского начала имеет четко выраженный вектор направления, «продиктованный воплощением авторской концепции реальности» [Волкова: 1999, с. 91]: имплицитная представленность в зачине рассказа сменяется на «скрытость» за маской эмоционально-оценочных состояний взрослого рассказчика и ребенка, объединение точек зрения рассказчиков в финале ведет к экспликации «образа автора».

Таким образом, рассказы «Горе» и «Дядя Ермолай» как образцы ядра производного типа текстов с диегетическим повествователем наглядно демонстрируют проявление неустойчивого равновесия внутри динамически организованной ХРС. Отклонение системы от некоторого среднего состояния (в нашем случае посредством работы поэтического приема) приводит к ее расшатыванию и возникновению новой ХРС с ядерным собственно речевым слоем повествователя, семантически притягивающем к себе многоплановые разнородные речевые контексты. Расслоение речевой сферы рассказчика, детерминирующее организацию речевой композиции, формирует два варианта ХРС, лингвопоэтическая значимость которых заключается в «готовности» выражать авторскую смысловую позицию посредством описания драматичности жизненной ситуации изнутри ее самой («Горе») или на основе репрезентации перед читателем бытового случая как повода выйти на бытийный, философский диалог («Дядя Ермолай»).

Модифицирование ХРС текстов малой прозы с диегетическим повествователем обусловливается также поэтическим приемом «текст в тексте», функционирующим в рассказе «Постскриптум». Данный прием позволяет не только представить текст как интертекстуальное образование, но и способствует выражению авторской точки зрения через «некую маску», объединяющую разрозненный материал и разные точки зрения в единый текст. Композиционно рассказ «Постскриптум»

представляет собой диалогическое переплетение двух текстов, каждый из которых имеет своего автора: текст рассказа – автора-рассказчика, воспроизведенный текст (опубликованное письмо) – автора-героя. На уровне ХРС тексты объединяются авторской концептуальностью. Первый текст квалифицируется как РППов, текст письма, эвоцируемый посредством цитации, получает статус ее компонента – несобственно речевого слоя. Главным образом жанровая природа и внутренняя структурация последнего указывают на вектор модифицирования речевой композиции.

Характеристики текста письма подчиняются требованиям художественности. Произведение создается при помощи не только общелитературных фабульных мотивов, архетипов и т.д., но и «первичных»

текстов, имеющих свои собственные «выразительные структуры»

[Жолковский, Щеглов: 1996, с. 18], и все это вместе способствует выражению авторского замысла. Проводя анализ текста письма, мы во многом следуем положению о возможной внутренней структурации подобных текстов [Кукуева: 2000].

Двоякая характеристика текста письма отражается на его композиционном оформлении. Выступая в функции некой реалии, взятой из внешнего мира, данный текст графически оформляется как цитируемое чужое высказывание: имеется репрезентирующий ввод (авторская ремарка) «Оно показалось мне интересным. Вот оно», кавычки, абзацное членение, фиксирующее переход от одного вида коммуникативной организации текстового фрагмента к другому; сигналом ввода одного текста в другой служит номинация «ЧУЖОЕ ПИСЬМО», заявленная в начале повествования. При этом РППов, открывающая рассказ, может быть охарактеризована как своеобразное обрамление по отношению к тексту РППерс. Однако многочисленные средства когезии100 дают все основания говорить о диалогических отношениях между исходным и воспроизведенным текстом. Связующими звеньями рассматриваемых текстов являются также синтаксические конструкции, в которых фиксируется сам факт сопричастности субъекта речи основного текста текВоспроизведенный текст предполагает выделение собственно речевого слоя рассказчика второго порядка (монологическое «слово»), несобственно речевого слоя рассказчика второго порядка (вкрапление чужих «слов» в авторский контекст). При этом необходимо напомнить, что собственно и несобственно речевой слой первого порядка – составляющие РППов первичного текста.

В качестве средств когезии выступают прежде всего дейктические элементы. Указательные местоимения: «это» (письмо), «вот», личное местоимение «оно» фиксируют пространство между текстом рассказчика и текстом письма как реалии внешнего мира.

Данные индексальные знаки включают в свое значение отсылку к указательным жестам говорящего субъекта, предполагают речевую ситуацию, при которой говорящий и слушающий общаются в непринужденной обстановке. Скрепляя в единое целое два текста и точку зрения читателя, дейктические элементы способствуют реализации принципа трех текстов (М. Riffaterre).

сту письма, выступающему в функции «вещи»: «Это письмо я нашел в номере гостиницы, в ящике длинного узкого стола, к которому можно подсесть только боком». Рассказчик оказывается в том же номере гостиницы, где когда-то было написано письмо. Стилистика высказывания становится фактором, характеризующим лик рассказчика в сознании читателя. Связь двух текстов видится и во влиянии элементов речи автора письма на речь рассказчика: «А шишечка эта на окне – правда, занятная: повернешь влево – этакий зеленоватый полумрак в комнате, повернешь вправо – светло. Я бы дома сделал такую штуку. Надо тоже походить по магазинам поспрашивать: нет ли в продаже». Высказывание построено в русле разговорного синтаксиса, преобладают бессоюзные сложные предложения. Наблюдается активное использование цитации, отдельных лексем и целых фраз: «повернешь влево – полумрак, повернешь вправо – светло», «надо походить по магазинам поспрашивать». Вкрапление цитации, взятой из письма, функционально значимо: специфика «слова» героя – автора письма, активно воздействуя на «слово» рассказчика, словно поглощает его, «рассасывает» стилевое единство текста рассказчика. Дейктические элементы «правда», «тоже» со значением присоединения, добавления делают высказывание рассказчика своеобразной «ответной репликой», подтверждающей истинность, реальность сообщаемого в письме. Таким образом, возникает явление внешнего «интертекстуального диалога» [Фатеева: 1997, с. 19] между РППов «основного» текста и речью автора письма.

Межтекстовые связи, реализуемые с помощью дейктических элементов и некоторых синтаксических конструкций, создают вертикальный контекст рассматриваемого рассказа, в связи с чем он приобретает неодномерность, неоднозначность смысла. Взаимопроницаемость семантики двух текстов101 служит базой для организации смысловой игры адресата и адресанта. Возникает «скольжение между структурными упорядоченностями разного рода» [Лотман: 1992, с.

152], что и придает тексту рассказа большие смысловые возможности, чем те, которыми располагает любой язык, взятый в отдельности.

Особой функциональной нагрузкой в воспроизведенном тексте характеризуется собственно и несобственно речевой слой рассказчика второго порядка.

Еще раз подчеркнем: репрезентация текста рассказа на основе поэтического приема «текст в тексте» определяется через авторское «я». Введение интертекстуальных отношений – это есть не что иное, как попытка метатекстового переосмысления первичного текста (в нашем случае текста письма) с целью извлечения адресатом нового смысла из «своего» текста (текста рассказчика).

Собственно речевой слой рассказчика второго порядка невелик по объему, информативен по семантике, отличается наличием разговорных элементов. Специфика образа говорящего субъекта как герояочевидца описываемых событий и автора-создателя актуализирует приметы сказовой формы повествования102. Признаки сказа, присутствующие в собственно речевой слое второго порядка, доказывают прагматичность явления неподготовленной, эмоциональной речи, реализуют непринужденный диалог читателя (слушателя) с автором письма.

По мнению В.М. Шукшина, диалог, в котором говорящий раскрывается изнутри, позволяет воспринимающей аудитории вплотную приблизиться к персонажу, понять и оценить его характер.

Монологическое «слово» рассказчика в собственно речевом слое – это особая, индивидуальная точка зрения на мир. Уровень языковых средств формирует субъективную оценку несколькими способами.

Особенно показательны в этом отношении оценочная семантика лексем; интонационное оформление высказывания; ввод в структуру предложения междометий: «Гостиница просто шикарная!», «Меня поразило здесь окно», «Колоссально!», «Ох, одна артистка выдавала»;



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |


Похожие работы:

«Д. В. Зеркалов ПРОДОВОЛЬСТВЕННАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ Монография Электронное издание комбинированного использования на CD-ROM Киев „Основа” 2012 УДК 338 ББК 65.5 З-57 Зеркалов Д.В. Продовольственная безопасность [Электронний ресурс] : Монография / Д. В. Зеркалов. – Электрон. данные. – К. : Основа, 2009. – 1 электрон. опт. диск (CD-ROM); 12 см. – Систем. требования: Pentium; 512 Mb RAM; Windows 98/2000/XP; Acrobat Reader 7.0. – Название с тит. экрана. ISBN 978-966-699-537-0 © Зеркалов Д. В. УДК ББК 65....»

«Интеграционный проект фундаментальных исследований 2012–2014 гг. М-48 Открытый архив СО РАН как электронная система накопления, представления и хранения научного наследия ОТКРЫТЫЙ АРХИВ СО РАН ЮРИЙ БОРИСОВИЧ РУМЕР Физика, XX век РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК СИБИРСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ИНСТИТУТ СИСТЕМ ИНФОРМАТИКИ ИМ. А.П. ЕРШОВА ЮРИЙ БОРИСОВИЧ РУМЕР Физика, XX век Ответственный редактор доктор физико-математических наук, профессор АЛЕКСАНДР ГУРЬЕВИЧ МАРЧУК НОВОСИБИРСК ИЗДАТЕЛЬСТВО АРТА УДК 001(09) ББК Ч P...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт проблем безопасного развития атомной энергетики А. А. Саркисов, Л. Б. Гусев, Р. И. Калинин ОСНОВЫ ТЕОРИИ И ЭКСПЛУАТАЦИИ СУДОВЫХ ЯДЕРНЫХ РЕАКТОРОВ Под редакцией академика РАН А. А. Саркисова Москва Наука 2008 УДК 621.039 ББК 31.4 С20 Рецензенты: академик РАН Н. С. Хлопкин, доктор технических наук В. И. Швеев Основы теории и эксплуатации судовых ядерных реакторов / А. А. Саркисов, Л. Б. Гусев, Р. И. Калинин ; под общ. ред. акад. РАН А. А. Саркисова ; Ин-т проблем...»

«RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES FAR EASTERN BRANCH North-East Scientific Center Institute of Biological Problems of the North I.A. Chereshnev FRESHWATER FISHES OF CHUKOTKA Magadan 2008 РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ДАЛЬНЕВОСТОЧНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ Северо-Восточный научный центр Институт биологических проблем Севера И.А. Черешнев ПРЕСНОВОДНЫЕ РЫБЫ ЧУКОТКИ Магадан 2008 УДК 597.08.591.9 ББК Черешнев И.А. Пресноводные рыбы Чукотки. – Магадан: СВНЦ ДВО РАН, 2008. - 324 с. В монографии впервые полностью описана...»

«б 63(5К) А86 Г УН/' Ж. О. ЛртшШв ИСТОРИЯ КАЗАХСТАНА 30 бмрвевб а втбшвб Ж.О.АРТЫ КБАЕВ История Казахстана (90 вопросов и ответов) УДК 39(574) ББК63.5(5Каз) А82 Артыкбаев Ж.О. История Казахстана (90 вопросов и ответов) Астана, 2004г.-159с. ISBN 9965-9236-2-0 Книга представляет собой пособие по истории Казахстана для широкого круга читателей. В нее вошли наиболее выверенные, апробированные в научных монографиях автора материалы. Учащиеся колледжей в ней найдут интересные хрестоматийные тексты,...»

«Отцу, идеям и руководству которого обязана появлением эта книга, с благодарностью посвящаю K.V. TATTSENKO TENDENCIES OF THE RUSSIAN FAR EAST AND NORTH-EAST OF CHINA ECONOMIC CORRELATION Vladivostok Dalnauka 2006 К.В. ТАТЦЕНКО ТЕНДЕНЦИИ ЭКОНОМИЧЕСКОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА РОССИИ И СЕВЕРО-ВОСТОКА КИТАЯ Владивосток Дальнаука 2006 ББК 65.9(2) 89 Т 236 Татценко К.В. Тенденции экономического взаимодействия Дальнего Востока России и Северо-Востока Китая. Владивосток: Дальнаука, 2006. 216 с....»

«информация • наука -образование Данное издание осуществлено в рамках программы Межрегиональные исследования в общественных науках, реализуемой совместно Министерством образования и науки РФ, ИНОЦЕНТРом (Информация. Наука. Образование) и Институтом имени Кеннана Центра Вудро Вильсона, при поддержке Корпорации Карнеги в Нью-Йорке (США), Фонда Джона Д. и Кэтрин Т. МакАртуров (США). Точка зрения, отраженная в данном издании, может не совпадать с точкой зрения доноров и организаторов Программы....»

«О. В. Чугунова, Н. В. Заворохина Использование методов дегустационного анализа при моделировании рецептур пищевых продуктов с заданными потребительскими свойствами Eкатеринбург 2010 Министерство образования и науки Российской Федерации Уральский государственный экономический университет О. В. Чугунова, Н. В. Заворохина Использование методов дегустационного анализа при моделировании рецептур пищевых продуктов с заданными потребительскими свойствами Екатеринбург 2010 УДК 620.2(075.8) ББК...»

«УДК 327 ББК 68.8 Я34 Рецензент доктор технических наук, профессор В. М. Лобарев Nuclear Proliferation: New Technologies, Weapons and Treaties. Электронная версия: http://www.carnegie.ru/ru/pubs/books. Книга подготовлена в рамках программы, осуществляемой некоммерческой неправительственной исследовательской организацией — Московским Центром Карнеги при поддержке благотворительного фонда Carnegie Corporation of New York. В книге отражены личные взгляды авторов, которые не должны рассматриваться...»

«В.И. ЕРЫГИНА ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ КАК ИНСТИТУТ ПАРЛАМЕНТАРИЗМА (из истории политико-правовой мысли России конца XIX – начала XX вв.) Белгород 2013 УДК 342 ББК 67.400-1 Е 80 Автор: Ерыгина В.И. - кандидат исторических наук, доцент кафедры теории и истории государства и права ФГАОУ ВПО Белгородский государственный национальный исследовательский университет Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках проекта подготовки научно-популярных изданий 2013 г. № 13-43-93015. Ерыгина В.И....»

«ГБОУ ДПО Иркутская государственная медицинская академия последипломного образования Министерства здравоохранения РФ Ф.И.Белялов Психические расстройства в практике терапевта Монография Издание шестое, переработанное и дополненное Иркутск, 2014 05.07.2014 УДК 616.89 ББК 56.14 Б43 Рецензенты доктор медицинских наук, зав. кафедрой психиатрии, наркологии и психотерапии ГБОУ ВПО ИГМУ В.С. Собенников доктор медицинских наук, зав. кафедрой терапии и кардиологии ГБОУ ДПО ИГМАПО С.Г. Куклин Белялов Ф.И....»

«УПРАВЛЕНИЯ, ЭКОНОМИКИ И СОЦИОЛОГИИ БРОННИКОВА Т.С. РАЗРАБОТКА БИЗНЕС-ПЛАНА ПРОЕКТА: методология, практика МОНОГРАФИЯ Ярославль – Королев 2009 1 ББК 65.290 РЕКОМЕНДОВАНО УДК 657.312 Учебно-методическим советом КИУЭС Б 88 Протокол № 7 от 14.04.2009 г. Б 88 Бронникова Т.С. Разработка бизнес-плана проекта: методология, практика. - Ярославль-Королев: Изд-во Канцлер, 2009. – 176 с. ISBN 978-5-91730-028-3 В монографии проведены исследования методик разработки разделов бизнеспланов, предлагаемых в...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКОЕ ОБЪЕДИНЕНИЕ ПО НАПРАВЛЕНИЯМ ПЕДАГОГИЧЕСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ Российский государственный педагогический университет им. А. И. Герцена Кафедра геологии и геоэкологии ГЕОЛОГИЯ, ГЕОЭКОЛОГИЯ, ЭВОЛЮЦИОННАЯ ГЕОГРАФИЯ Коллективная монография XII Санкт-Петербург Издательство РГПУ им. А. И. Герцена 2014 ББК 26.0,021 Печатается по рекомендации кафедры геологии и геоэкологии и решению Г 36 редакционно-издательского совета РГПУ им. А. И....»

«Л.А. Константинова Лингводидактическая модель обучения студентов-нефилологов письменным формам научной коммуникации УДК 808.2 (07) Лингводидактическая модель обучения студентов-нефилологов письменным формам научной коммуникации : Монография / Л.А. Константинова. Тула: Известия Тул. гос. ун-та. 2003. 173 с. ISBN 5-7679-0341-7 Повышение общей речевой культуры учащихся есть некий социальный заказ современного постиндустриального общества, когда ясно осознается то, что успех или неуспех в учебной,...»

«Министерство образования Республики Беларусь Учреждение образования Гродненский государственный университет имени Янки Купалы Кафедра алгебры, геометрии и методики преподавания математики М.В. Касперко ФОРМИРОВАНИЕ МЕТОДИЧЕСКОЙ КОМПЕТЕНТНОСТИ БУДУЩЕГО УЧИТЕЛЯ МАТЕМАТИКИ В УСЛОВИЯХ КЛАССИЧЕСКОГО УНИВЕРСИТЕТА Гродно 2012 УДК 378.4:51(035.3) ББК 74.262.21 К28 Рекомендовано Советом факультета математики и информатики ГрГУ им. Я. Купалы. Рецензенты: Казачёнок В.В., доктор педагогических наук,...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФГБОУ ВПО УДМУРТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ БИОЛОГО-ХИМИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ КАФЕДРА ЭКОЛОГИИ ЖИВОТНЫХ С.В. Дедюхин Долгоносикообразные жесткокрылые (Coleoptera, Curculionoidea) Вятско-Камского междуречья: фауна, распространение, экология Монография Ижевск 2012 УДК 595.768.23. ББК 28.691.892.41 Д 266 Рекомендовано к изданию Редакционно-издательским советом УдГУ Рецензенты: д-р биол. наук, ведущий научный сотрудник института аридных зон ЮНЦ...»

«В.В.САДОВСКИЙ СТОМАТОЛОГИЯ В 4 РУКИ то м i МОСКВА 1999 г. ОАОСТОМАТОЛОГИЯ к ББК 56.6 УДК 616.314-085 Владимир Викторович САДОВСКИЙ Стоматология в 4 руки Рецензент: Заслуженный деятель науки РФ, профессор Е.В.Боровский В монографии впервые в отечественной стоматологии с системных позиций обоснованы преимущества врачебного приема с помощником-ассистентом. Изложены постулаты стоматологии в четыре руки, устоявшиеся в последние десятилетия в западных школах, взгляды и рекомендации ВОЗ. Монография...»

«ИНСТИТУТ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК ЦЕНТР СОЦИАЛЬНОЙ ДЕМОГРАФИИ И ЭКОНОМИЧЕСКОЙ СОЦИОЛОГИИ УНИВЕРСИТЕТ ТОЯМА ЦЕНТР ДАЛЬНЕВОСТОЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ Сергей Рязанцев, Норио Хорие МОДЕЛИРОВАНИЕ ПОТОКОВ ТРУДОВОЙ МИГРАЦИИ ИЗ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ В РОССИЮ Трудовая миграция в цифрах, фактах и лицах Москва-Тояма, 2010 1 УДК ББК Рязанцев С.В., Хорие Н. Трудовая миграция в лицах: Рабочие-мигранты из стран Центральной Азии в Москвоском регионе. – М.: Издательство Экономическое...»

«АДЫГЕЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ А.А. Хатхе НОМИНАЦИИ РАСТИТЕЛЬНОГО МИРА В КОГНИТИВНОМ И ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКОМ АСПЕКТАХ (на материале русского и адыгейского языков) Майкоп 2011 АДЫГЕЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ А.А. Хатхе НОМИНАЦИИ РАСТИТЕЛЬНОГО МИРА В КОГНИТИВНОМ И ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКОМ АСПЕКТАХ (на материале русского и адыгейского языков) Монография Майкоп 2011 УДК 81’ 246. 2 (075. 8) ББК 81. 001. 91 я Х Печатается по решению редакционно-издательского совета Адыгейского...»

«Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Северо-Осетинский институт гуманитарных и социальных исследований им. В.И. Абаева ВНЦ РАН и Правительства РСО–А И.Т. Цориева НАУКА И ОБРАЗОВАНИЕ В КУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ СЕВЕРНОЙ ОСЕТИИ (вторая половина 1940-х – первая половина 1980-х гг.) Владикавказ 2012 ББК 72.4(2 Рос.Сев)–7 Печатается по решению Ученого совета СОИГСИ Ц 81 Ц 81 Цориева И.Т. Наука и образование в культурном пространстве Северной Осетии (вторая половина 1940-х – первая...»








 
2014 www.av.disus.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.